Анна Аликевич

Поэт, прозаик, филолог. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького, преподаёт русскую грамматику и литературу, редактирует и рецензирует книги. Живёт в Подмосковье. Автор сборника «Изваяние в комнате белой» (Москва, 2014 г., совместно с Александрой Ангеловой (Кристиной Богдановой).

«Я просто хочу сказать просто»

О книге Дмитрия Зиновьева «Бозон Хиггса» — М., «Синяя гора», 2024 г.

Книга стихов Дмитрия Зиновьева «Бозон Хиггса» вышла в молодом издательстве «Синяя гора» почти два года назад, когда в портфеле нового проекта еще было всего несколько достижений. Однако непредсказуемое время идет быстро, и сегодня «Гора» уже развила новые холмы и плато, а авторы, когда-то рискнувшие в малоизвестном месте, стали частью видной поэтической серии. Известно, что для успеха линейки всегда требуется несколько маститых фигур и пара ярких дебютантов, а идея опереться на ноунеймы, хотя бы и с потенциалом, редко становится выигрышным ходом, — однако существует и третий путь. Дмитрий Зиновьев принадлежит к достаточно редко встречающейся в наши дни категории авторов — он фигура сложившаяся, относящаяся к поколению, выросшему при Брежневе и Горбачеве; его ранняя книга вышла в таком амбициозном, но строго обозначающем себя эстетически издательстве, как «Воймега», — это было более 15 лет назад. В современном мире, где у многих поэтов книги выходят ежегодно, а пять лет молчания тревожный знак, мы могли бы говорить о втором рождении автора.

Публикации Дмитрия Зиновьева в журнальном зале можно исчислить по пальцам одной руки, и это приводит нас к благородной мысли, что перед нами малопишущий, думающий и отбирающий себя поэт, а вовсе не личность, издающаяся книгой редко — по причине прижимистого характера. Не секрет, что сегодня и знаменитые авторы часто издаются не только за свой счет, но и себе в убыток, поэзия плохо покупается, а издательский процесс серьезно вздорожал. Счастье, если молодого автора частично проспонсирует тот или иной писательский союз, а многие зрелые литераторы трогательно ссылаются на то, что им приходится годами ждать материальной поддержки на свое издание. В то же время существует параллельная реальность, в которой литератор может самостоятельно и весьма быстро не только издать за свой счет сборник, но и реализовать его через магазины, устроив себе презентации и творческие вечера. Дело, конечно же, не в выбранном пути, а в итогах. Психологически Дмитрий Зиновьев не производит впечатления представителя старшего поколения, кажется, он далек от косности и стереотипа. Это скорее автор, встраивающийся в современность, а не романтизирующий прошлое. Его поэтическую форму и язык нельзя назвать в полной мере модернистскими, экспериментальными (хотя нередки случаи, когда метры старшего поколения вдруг уходят в откровенный эксперимент, то ли по велению души, то ли в угоду тенденции). Мы бы определили его поэтику как умеренный постмодерн.

Да, Зиновьев современен, но не бежит в авангарде, он придает большое значение мысли и концепции, для него поэзия — в первую очередь способ говорения, и в этом он человек своего, то есть старшего поколения. Смысл речи Зиновьева примерно в том, что общество потребления может и сохранило какие-то черты предыдущего строя, однако не самые лучшие. Существуют вневременные ценности, что иронично, отодвигаемые как старой формацией, так и сегодняшней реальностью. Например, непосредственная красота простого бытия. Или способность к естественной радости. Кажется, скоро быть «просто человеком» станет уже чем-то наказуемым. Потому что «просто человек» оказывается остраненным в мире долженствования, социального заказа, тенденции и догмы — он «человек-гражданин», «советский человек», «человек разумный», «человек играющий», «человек потребляющий» и так далее, пока не утратит память о человеке природном, о Парцифале.

вечный огонь привлекает внимание,
мемориал, отдалённые здания,
отблески бурые, всплески огня,
мутная аура существования
новой повестки вчерашнего дня
непримиримые, как дефиниции,
толпы на митинге, силы полиции,
грёзы цветные о чём-то прекрасном,
как это круто, и клёво, и классно,
ты ослепительна в красном

Название «Бозон Хиггса», хотя и имеет оттенок научной загадки, все же для среднего потребителя замысловато. В предисловии к стихотворениям один из издателей серии, поэтесса Клементина Ширшова, объясняет, что мистическое словосочетание — крошечная неделимая физическая частица, которая лежит в основе вещей и в конечном итоге самой Вселенной. (Также можно истолковать ее, как аллегорию «оживляющего принципа», с помощью которого только и возможно чудо жизни. В таком случае, бозон Хиггса — в каком-то смысле сам лиризм, гранула творчества, придающая миру смысл?) Микрочастицы, возможно, не так сильно отличающиеся друг от друга, в итоге формируют пространство жизни; невидимые глазу, несущественные, они лежат в основе значимых процессов и даже их определяют. Но в то же время здесь есть и образ рассеянности, атомизации мира, в котором все в определенном смысле имеет одинаковую важность, все продается и все покупается. Ведь на молекулярном уровне мы все равны, и более того, цветок равен камню, а живой — мертвому, не то что царь — рабу. Таким образом, в названии есть и посыл пересмотра ценностей, право на беспристрастность. Разумеется, сама идея мировой ревизии, сдвига взгляда — особенно в эпоху внедрения технологий ИИ в жизнь и в творческий процесс — кажется своевременной. Но стилистика в сочетании с концепцией автора ближе т. н. пореформенному поколению, нежели миллениалам или зумерам. Сам факт, что перед нами не консерватор, не традиционалист в грубом смысле, еще не отменяет факта закрепления поэта за определенной культурой. То самое смешение, эклектика, на которую указывает содержание книги, наличествует и в самом поэте, а не только вовне.

«Манифест», открывающий книгу (стихи о балерине), сразу вызывает в памяти анекдот о Льве Толстом. Классик приехал в балет и говорит: «Там какая-то тетка дрыгает толстыми ногами». Разумеется, это филологическая шутка про коронный прием Толстого, но здесь есть и камень в огород его поздней теории бесполезности, в смысле ненужности, искусства.

трепетные силуэты
плоти, скольжение тел,
в мире воздушном предметы
обозначают предел
власти и силы соблазна,
времени сквозь этажи,
кружится разнообразно
неповторимая жизнь

Разумеется, это не «тетка дрыгает ногой», но и не «легкой ножкой ножку бьет». Стилистика новейшего времени вносит свои коррективы в старый как мир процесс и вечные чувства. Когда мы говорим о поэзии, что она «мужская», то подразумеваем в первую очередь ее обращенность во внешний мир, жизнь в макрокосме. Женская же сфера — камерная, более чувственная, но и более музыкальная, психологически изучающая самое себя. В чистом виде редко в авторе представлено то или другое. Но в сравнительном исследовании мы могли бы сблизить тексты «мужской поэзии» Дмитрия Зиновьева и Владимира Козлова с точки зрения их мировидения. Вот он, мир, и он состоит из чиновников и продавцов, из официальных церемоний и культурных мероприятий, компьютер учит человека, конвейер производит патроны для будущего конфликта, дурная бесконечность множится, соединяя множество реальностей и не создавая ни одной целостности. А это и есть Вселенная промежуточной эпохи, поколение Пепси стало сорокалетним; в одном углу молятся буддисты, в другом отливаются пушки, в одном производится сто видов жвачки, в другом проповедник бесконечно тянет о духовности и важности корней. А субъект выбирает сегодня одно, завтра другое, и так каждый день, пока пленка не закончится. Пока он не переедет в Северную Корею, образно говоря, осыпанный фантиками, тремя разбитыми браками, голубыми теннисками и квитанциями об оплате. А морали нет: «и жизнь по-своему прекрасна, как арбуз, // под микроскопом оживлённое движенье, // послы, министры, президенты, встречи, груз // решений, тосты, разговоры, напряженье // перекликаются, как утром петухи, // обеспечение, развитие, границы…»

Хотя на мир в целом автор смотрит сквозь предметные ряды современного изобилия, меж строк читается меланхолия и даже слышен присвист бессмысленности такого бытия, именуемый еще экзистенциальной тоской. Нельзя сказать, что втайне лирического героя поддерживает вера, скорее его собственная музыка, играющая роль колыбельной во взрослом мире нагроможденных событий. Возникает аналогия с иронической поэзией А. В. Василевского (старшего), где в микросюжете скрывается разочарованность, философский вопрос о смысле бытия — скорее ветхозаветный, нежели христианский. Местами Зиновьеву не чужда элегичность, лиризм, казалось бы, в целом не свойственные его намеренно демонстрирующей измененную картину мира «текстореальности». В мире будущего музыка электронная, по телефону отвечает робот, человек срастился с удобным «помощником», помогающим ему правильно потреблять, выбирать и смотреть в нужном направлении. Вопрос перехода в новую эру во всех сферах, а не только в плане коррективов мировоззрения, почему-то видится для автора осевым. Словно бы проникновение чужеродной цифровой цивилизации, которое фантастам 70-х представлялось таким желанным и полезным, в действительности деформировало и примитивизировало, а не усовершенствовало царя природы.

Опрофанивание высокого, фокусировка на значимости низкого — разумеется, черты цивилизации постмодернизма, а он, как бы мы осторожно выразились, уже немного в прошлом, после 2010-х набирает вес направление консолидации, реконструкции, а не деконструкции. Разумеется, речь не о каком-то организованном движении, элемент эклектики остается, и каждый автор несет в себе преобладающий заряд своего поколения. Для Зиновьева, видимо, главным событием жизни стал разлом (в том числе исторический, переход из мира «строительства» в мир «потребления»), из которого, как из пластикового рожка, начали вылетать демократические ценности,  в дальнейшем смешавшиеся с противоречивыми плодами традиционализма. Но душа не может быть потребительницей, ей не нужна яркая упаковка. Иронично, что  в мире строителей коммунизма мечты об электронном будущем были присущи именно интеллектуальной среде, но в наступившей реальности демократии продукт этих грез советской элиты привел не к усовершенствованию и так высокоразвитого индивида, а к упрощению и без того питающего иллюзии в отношении своего уровня развития потребителя.

что-то странное в голову лезет,
презентации, сми, города,
череда одноразовых лезвий,
самолёты, моря, поезда

расстилаются степи льняные
на югах, на крутых берегах,
а куда мне податься, поныне
как орловский рысак на бегах

всё леса, всё болота без меры,
всё морозы, сторонка моя,
хоть приметы, а хочешь примеры,
ежедневный туман бытия

Разумеется, обратная сторона элегичности — это насмешка, трунение, и влияние Игоря Иртеньева здесь в некоторой мере усматривается тоже. Печаль прикрывается шуткой, разочарованность балагурством, иерархическое общество имеет недостатки, общество с отсутствием иерархии не может определиться, в чем его достоинства. Ниспровержение кумиров, жвачка на бюстике Ленина, в принципе, несравнимы с преступлениями режимов, если признать, что альтернатива существовала. Однако мир меняется так стремительно, что большая история и ценности личности неожиданно отступают перед более насущными вопросами: «жили-были старик со старухой, // дедушка вечно под мухой, // бабушка моет посуду, готовит, //прерываемся, входит //новый рекламный герой, // рекламирует геморрой // и чем его лучше лечить…» И ради этого мы его ждали, как говорится? Вообще-то, это даже не смешно.

Затрагивать большие вопросы, углубляться в философию под маской словесной игры — задачи скорее публицистической, нежели лирической поэзии. В своих тестах автор жалуется, что он мало интересен критикессам, а ведь они тоже женщины и предпочитают лиризм и мелодику; выбирая практически сатирическую направленность, критикующую положение дел в мире, будем называть вещи своими именами, автор вряд ли может рассчитывать, как миннезингер, на внимание дам. Прописные истины самые прочные — либо популярность, либо быть собой. Зиновьев позиционирует себя скорее как умеренно социального и откровенно концептуального лирика, он не только указывает нам на пороки общества, но и предлагает решение — компромисс, смирение, обращение к первоистоку в себе (в сущности, это религиозное решение, хотя и завуалированное). Однако его сильная сторона — лирическая. Те его произведения, где проглядывает лиризм, даже с примесью иронии, шутки, даже только для того, чтобы затем его высмеять, — они трогают читателя. А не только вызывают усмешку горькую обманутого сына. Здесь есть родство с поэзией Ивана Волкова — мы играли, мы играли, всё на свете проиграли, и теперь смеемся и показываем фокус. Или поем песенку. Только Волков более философский, а Зиновьев более ироничен и даже весел напоказ. Однако им обоим новый мир не очень-то комфортен, ни как людям, ни как поэтам. Но надо приживаться, адаптироваться, и их стихи — это такая новая нога, которую они отрастили, как русалочка, чтобы идти по неведомому берегу, но им больно и втайне они сожалеют, возможно, о потере прежнего.

жую, жую, жую, жую резинку,
почеши спинку,
свежестью наполняюсь южною,
мятою перечной,
северным леденящим холодом,
голодом,
а ты говоришь, не любишь,
видно, мы разные люди

только внутри всё время
тянет, и колет, и ноет где-то,
что это,
возможно, болезнь,
ну, залезь под рубашку,
пожалей черепашку